Охваченный все возрастающей паникой, я шагал взад и вперед по сцене за экраном, следя — с обратной стороны его — за ходом кинодрамы. Эта драма меня совершенно не трогала, но все же сокращала время ожидания.
Огни рампы зажглись, и мы вышли на сцену.
Будь я человеком более смелым, я бы, конечно, не стал волноваться, выходя к зрителям. Публика принимала нас чрезвычайно радушно, не скупясь на аплодисменты. От удовольствия у нас кружилась голова. Но у меня совсем не было уверенности в том, что мы будем и впредь так же нравиться.
Дом, в котором мы остановились, был чистым, уютным и удобным. Старая хозяйка ухаживала за нами, как за сыновьями, старалась хорошо накормить нас и следила, чтобы в комнате топился камин. Я хорошо помню, что в этой комнате стояло старое американское кресло-качалка, в котором Томми проводил целые часы. Может быть, его спокойствие в эту памятную и ответственную для нас неделю каким-то образом зависело от ритмичного покачиванпя в кресле.
Мы простились со всеми очень сердечно, и антрепренер (он же киномеханик) сам проводил нас на вокзал, где, прощаясь, мы крепко пожали друг другу руки.
|
Прием публики